Феодальная эпоха, собственно говоря, охватывает собой XI–XIII столетия. Но прежде, чем познакомиться с ней в том окончательном виде, который она приняла в эпоху своего полного развития, нам необходимо составить себе точное понятие о происхождении феодализма и проследить его поступательное развитие от V до X в. Я не без намерения назвал его развитие поступательным: никакое великое дело, никакое общественное состояние не выходит на свет внезапно и во всей своей целости; развитие их всегда бывает медленное, постепенное: оно есть результат множества фактов из разных эпох, различного происхождения, которые видоизменяются и переплетаются друг с другом на тысячи способов прежде, нежели успеют образовать что-нибудь целое в ясной систематической форме, с определенным именем и начать свою долгую жизнь.
Эта истина с первого взгляда кажется столь очевидной, что было бы излишне о ней напоминать, а между тем ее часто забывают. Вообще, всякую историческую эпоху начинают изучать уже тогда, когда она перестала существовать, и то и другое состояние общества исследуется в первый раз только когда оно совершенно исчезло. Такая эпоха, такое общественное состояние являются духу наблюдателя и историка в своей целости, в своих законченных формах. Потому историк легко поддается вере, что наблюдаемое им всегда существовало таким образом; он невольно забывает, что то, что является перед ним вдруг во всем своем полном развитии, имело также свое начало, росло и в течение такого роста подвергалось тысячи видоизменений; а он хочет видеть эти факты и ищет их повсюду такими, какими их познал и увидел в момент наибольшей зрелости. Это обстоятельство породило тысячи заблуждений, весьма важных даже в самой истории отдельных людей, целость которых и определенность гораздо более велика и осязательна, нежели история общества. Откуда взялось столько противоречий и колебаний в суждениях относительно нравственного значения Магомета, Кромвеля, Наполеона? Откуда все предположения о их чистосердечии и притворстве, их эгоизме и любви к родине? Все потому, что хотят в них видеть вдруг все идеи, которые развивались последовательно; забывают, что эти люди, не теряя существенного единства в образе своих действий, много и беспрерывно изменялись, что с превратностями их внешней судьбы совпадали внутренние перевороты, незаметные для их современников, но тем не менее влиятельные и могущественные. Если бы можно было проследить их жизнь шаг за шагом, от появления на свет до смерти, быть очевидцем скрытой работы их нравственной природы среди вращения и деятельности практической жизни, тогда исчезли бы сами собой или, по крайней мере, ослабли те противоречия и запутанность во взглядах, которым удивляешься невольно; только тогда можно было бы их понять и постигнуть во всем объеме истины.
Если так бывает с историей неделимых существ, самых простых из всех и жизнь которых так коротка, то что же должно случиться с историей целых обществ, явлений, весьма обширных, сложных и продолжающихся по целым векам! Тут всего опаснее не обратить внимания на разнообразие источников, сложность и медленность развития. Самый резкий пример представляет в этом отношении нам вопрос о феодализме. Мы укажем только на одних французских ученых и публицистов: Шантеро-Лефевр, Сальвен, Брюссель, Буленвиллье, Дюбо, Мабли, Монтескье и других; каждый из них составил себе свою, отличную от других, идею. А откуда произошло это различие? Все они хотели еще в колыбели феодализма найти все его начала в целости, как то было в эпоху полного их развития... Между тем не нужно забывать, что феодализм употребил целых пять веков для своего окончательного формирования и что потому многочисленные его элементы, на этом длинном протяжении времени, относятся к различным эпохам и имеют весьма различные источники своего происхождения.
Для успешного решения нашего вопроса необходимо: 1) определить с точностью, из каких материалов и из каких существенных основ состоял тот общественный быт, который мы называем феодальным, то есть материалов, которые отличали бы его от всякого другого быта; 2) проследить эти материалы во всех их последовательных реформах или поодиночке, или в различных их соприкосновениях и сочетаниях, из которых по истечении пяти веков вышел феодализм.
Существенный характер феодального начала, по моему мнению, может быть приведен к трем чертам: 1) особое значение поземельной собственности, собственности осязательной, полной, наследственной и в то же время полученной от высшего лица, налагающей на своего владетеля, под страхом ее лишения, известные личные обязательства и далеко не представляющей той независимости, какой пользуется собственность в настоящее время; 2) тесное слияние понятия собственности с понятием о верховной власти, то есть приписывание владетелю земли над ее обитателями всех или почти всех прав, совокупность которых составляет верховную власть, принадлежащую в наше время одному правительству, публичной силе, и 3) стройный чин постановлений законодательных, судебных, военных, связующий между собой поземельных владетелей и превращающий их таким образом в органическое общество. А потому и нам предстоит изучить в феодализме: 1) историю поземельной собственности, то есть характер земли; 2) историю верховной власти и условий общественного быта, то есть характер лица, и 3) историю всего политического быта, то есть учреждений.
I. Земля. В конце X в., когда феодализм сложился окончательно, поземельная феодальная собственность носила название fief (feodum feudum). Брюссель, писатель, полный здравого смысла и научных сведений, в своем «Examen de l’usage général des Fiefs aux XI, XII, XIII et XIV siécles», говорит, что слово fief первоначально обозначало не саму землю, не материальное ее пространство, но то, что на языке феодальном называлось mouvance de la terre, то есть зависимость земли, ее отношения зависимости к тому или другому сюзерену, верховному владетелю. «Таким образом,– говорит он,– если король (Французский) Людовик Юный засвидетельствовал хартией 1167 г., что граф Генрих Шампанский в его присутствии уступил fief de Savegny (поместье Савеньи) епископу города Бове, то под этим нужно понимать, что он возложил на этого епископа зависимость (mouvance) по поместью Савеньи; так что эта земля, до тех пор принадлежавшая непосредственно графу Шампани, с этой минуты только зависела от него, как arrière-fief, пра-фьев»1. Я полагаю, Брюссель ошибся: невероятно, чтобы название феодальной собственности выражало первоначально одно качество, признак ее, а не саму вещь. Когда начали давать первые поземельные участки, обратившиеся в феод, то, без сомнения, давали не одну власть над ними, но и саму землю. Впоследствии, когда феодализм и его идеи приобрели значительное развитие и прочность, тогда только могли говорить о mouvance, о зависимости земли, данной одному другим, и выражать ее особенным словом. В эту позднейшую эпоху сделалось возможным употребление слова fief вместо mouvance, помимо самого куска земли. Но не таково было значение первоначального слова feodum; владение и зависимость были, без сомнения слиты, как на деле, так и на языке. Как бы то ни было, само выражение feodum встречается довольно поздно в исторических документах. Оно появляется в первый раз в хартии Карла III Толстого в 884 г., и повторено три раза; почти в ту же эпоху оно встречается и в других местах. Происхождение этого слова неточно и толкуется различно. По мнению одних (так думают по большей части французские юристы, и в числе их Кюжас), слово feodum латинского корня, происходит от fides, верность, и обозначает такую землю, владение которой обязывает верностью к сюзерену. По другим и особенно немецким писателям, feodum – германского корня и происходит от двух древних слов, из которых одно утрачено, а другое существует во многих языках и, главным образом, в английском: fe, fee – пожалование, награда и od,– собственность, имение, владение; таким образом, feodum есть жалованная собственность. Немецкий корень слова мне кажется более правдоподобным, нежели латинский: во-первых, по построению самого слова; во-вторых, это слово, появившись на нашей территории, было принесено из Германии; наконец, в древних памятниках латинских этот род собственности носил и другое название – beneficium (пожалование). Это последнее выражение встречается во всех исторических документах от V до X в. и выражает собой очевидно ту же собственность, которая с конца IX в. получила название feodum. И после того долгое время оба эти слова оставались синонимами; даже в самой хартии Карла III Толстого и до хартии императора Фридриха I в 1162 г. feodum и beneficium употребляются безразлично. Потому для изучения истории феода в V и до IX в. необходимо знать историю бенефиции; сказанное о последних будет относиться и к первым, потому что оба слова в разные эпохи выражают собой один и тот же факт.
С первых годов нашей истории, сразу после вторжения и утверждения германцев на галльской почве, начали являться бенефиции. Этот род поземельной собственности противопоставлялся другому, называвшемуся алодом (alodium). Алод обозначал такую землю, которую владетель не получал ни от кого, и которая не налагала на него никаких обязанностей в отношении коголибо. Есть причины думать, что первыми алодами были те земли, которые присваивались в различных формах, без всякого систематического разделения, германскими победителями, франками, бургундами или визиготами. Такого рода земли были вполне независимы: их получали, вследствие победы, по жребию, но не от предводителя, и называли alod, то есть lot (нем. Loos), жребий, по толкованию одних, а по другим al od, то есть независимая собственность. Напротив, слово beneficium (благодеяние) обозначало, как то видно из этимологии, землю, полученную от предводителя в качестве вознаграждения, пожалования, и которая потому налагала на получившего известные обязанности, известную службу по отношению к последнему. Германские предводители для привлечения к себе дружинников дарили им оружие, лошадей, кормили их и содержали. За этими подарками из движимой собственности последовали дарения землей, или, по крайней мере, присоединились к первым. Но это должно было и на самом деле произвело важную перемену в отношениях предводителя к членам своей дружины. Подарки оружием, лошадьми, пиршества удерживали дружинников около предводителя в общей всем жизни. Напротив, дарения землей делались причиной неизбежного разделения между ними. Из числа людей, которым предводитель дал бенефиции, многие изъявили скоро желание идти для утверждения в свои земли, жить в своем владении и образовать около себя центр маленького общества. Так, по одной своей природе новый способ предводителей награждать дружину рассеял ее и изменил все общественные формы и основы.
Но этот новый способ повлек за собой и другие результаты: количество оружия, лошадей, вообще всякой движимости, которую мог раздавать предводитель, не было ограничено; это было делом грабежа, и новый набег приносил новые средства к раздаче. Но другое представляет поземельная собственность: конечно, Римская империя была велика, чтобы скоро разделить ее, но тем не менее это – не неиссякаемый источник, и когда предводитель один раз роздал землю, у него не оставалось ничего для привлечения новых сподвижников, если он не хотел возобновить жизнь номада, переменять беспрестанно жительство и родину, и от чего германцы стали уже отвыкать. Это обстоятельство произвело двоякого рода факты, видимые повсюду, от V до IX в.: с одной стороны, раздаватели бенефиций употребляют усилия к возвращению их всякий раз, когда находят то удобным, чтобы иметь средства для приобретения новых сподвижников; с другой стороны, бенефициалы заботятся о том, чтобы утвердить за собой полное и неотменяемое владение землей и вместе с тем, чтобы снятьс себя обязательство по отношению тех, от кого получены земли и с кем они не живут более и не разделяют своей судьбы. Следствием таких двух противоположных усилий было постоянное колебание в характере самой поземельной собственности: одни отнимают ее, другие удерживают силой, и обе стороны обвиняют друг друга в злоупотреблениях. Таков был факт, но в чем состояло право? В какую законную форму облеклись бенефиции и сама связь между давшим и получившим бенефицию?
Вот взгляд большей части историков-публицистов, в особенности Монтескье, Робертсона и Мабли. Бенефиции, полагают они, были: 1) совершенно временные, и давший мог потребовать их назад, когда бы захотел; 2) срочные, уступленные на определенное время, на один год, пять, десять лет; 3) пожизненные, данные на время жизни бенефициала; наконец, 4) наследственные. Произвол давшего, срок, пожизненность и наследственность – вот, по их мнению, четыре состояния, через которые прошли бенефиции от V до X в.; таково было поступательное развитие факта, начиная от эпохи завоевания до окончательного утверждения феодализма. Но я думаю, что такой взгляд будет опровергнут и свидетельствами истории, и нравственным вероятием...
Даже в IX в., когда, по той теории, бенефиции сделались наследственными, эта их наследственность не была еще очевидным правом и подвергалась сомнению. Вот пример, который покажет нам, каково было в ту эпоху настроение умов относительно этого вопроса: в 795 г. Карл Великий дал какомуто Иоанну, победившему сарацин в Барселонском графстве, поместье, называемое Fontes, близ Нарбоны, «с тем, чтобы Иоанн и его потомство пользовались им беспрепятственно, пока сохранят верность нам и нашим детям». В 814 г. Карл Великий умирает, в 815 г. тот же Иоанн является к Людовику Благочестивому по поводу полученного им в наследственное пользование поместья и просит об утверждении; Людовик утверждает и увеличивает его владения, «с тем, чтобы Иоанн и его сыновья и их потомство владели в силу нашего пожалования». В 840 г. император Людовик и бенефициал Иоанн умирают оба; Теутфрид, сын Иоанна, является к Карлу Лысому, сыну Людовика, по поводу двух пожалований, просит снова утвердить их, и Карл снова соглашается «с тем, чтобы ты и твое потомство владели беспрепятственно». Таким образом, несмотря на наследственность владения, всякий раз, когда умирал давший или получивший, владетель бенефиции считал себя обязанным искать нового утверждения на собственность, до того первоначальная идея личных отношений и вытекавших из нее прав была глубоко врезана в умы людей того времени...
Из этого видно, что те четыре состояния бенефиций не следовали друг за другом, но встречались все вместе в каждую эпоху. Истинный характер перехода бенефиций в феоды, как то можно вывести из памятников, состоит в том, что постоянное стремление к наследственности восторжествовало наконец над прежними пожалованиями.
Когда совершился этот переход и бенефициальная собственность сделалась наконец неотъемлемой и наследственной, она сделалась в то же время и повсеместной, то есть всякая другая собственность принимала эту же самую форму. Как мы сказали выше, первоначально существовало большое число алодов, то есть собственностей, совершенно независимых, которые не получались ни от кого и не налагали никаких обязанностей. От V до X в. алодиальная собственность не исчезла совершенно, но уменьшалась все более и более, и бенефициальные условия начали распространяться на всякую поземельную собственность. Вот главные причины того.
Не надобно думать, что варвары, овладев римским миром, разделили его территорию на участки, более или менее значительные, и что каждый, взяв свою часть, утвердился в ней. Ничего подобного не случилось. Предводители, как люди с большим значением, усваивали себе большее количество земель, и главная часть их сподвижников, их людей, продолжала жить около них, в их доме, оставаясь при их особе. Но наклонность и потребность поземельной собственности не замедлили распространиться. По мере того, как оставлялись привычки бродячей жизни, большая часть людей пожелала сделаться собственниками. Деньги были притом редки; земля была, так сказать, монетой самой общей, самой ходячей; ее употребляли для уплаты всякого рода услуг. Владетели обширных земель раздавали их своим сподвижникам вместо жалованья. В капитуляриях Карла Великого сказано:
«Чтобы всякий управляющий в одном из наших поместьев, имея бенефицию, посылал бы в наше поместье доверенного для наблюдения, вместо него, за обработкой наших земель» (сapit. de Villis).
«Чтобы те из конюхов, которые свободны и владеют бенефицией в месте своей службы, жили доходами со своих бенефиций» (сapit. de Villis).
И всякий большой собственник, духовный или светский, как Эгингард, так и Карл Великий, уплачивали таким образом людям свободным за их труд. Это обстоятельство и было причиной быстрого разделения поземельной собственности и умножения числа небольших бенефиций.
Второй причиной того же явления была узурпация. Могущественные вожди, овладевшие пространной территорией, имели мало средств занять ее в действительности и предохранить от новых вторжений. Какому-нибудь соседу, первому пришельцу, было нетрудно присвоить себе ту или другую часть и утвердиться в ней. Так это и случилось во многих местах. Неизвестный автор «Жизни Людовика Благочестивого» представляет нам пример подобного расхищения1; совет епископов, данный Карлу Лысому в 846 г. для возвышения его достоинства и власти, свидетельствует о том же факте.
«Множество общественных земель,– говорили они ему,– расхищено у вас то силой, то хитростью, и по ложным представлениям и несправедливым требованиям обращено или в бенефиции, или в алоды. Мы считаем полезным и необходимым для вас послать во все графства вашей монархии людей верных и твердых, как из светского, так и из духовного сословия; они тщательно проверят состояние тех имуществ, которые со времен вашего отца и деда принадлежали к числу королевских поместий, и тех, которые составляли бенефиции вассалов; они исследуют, на каком основании кто владеет, и донесут вам по справедливости.
Если вы найдете, что в пожалованиях или в овладении есть основание, польза, справедливость и чистота, то все останется в прежнем порядке. Но если вы заметите ложь, обман, то по совещании со своими верными исправьте зло так, чтобы правда, благоразумие и справедливость не были презираемы и чтобы ваше достоинство в то же время не пострадало. Ваш дом не может иметь слуг, хорошо исполняющих свои обязанности, если вам нечем вознаградить их труды и облегчить их бедность»1.
Вот и еще причина, содействовавшая много к обращению всякой поземельной собственности в бенефицию: вследствие обычая, известного под названием рекомендации (recommendatio), множество алодов превратились в бенефиции. Владетель алода являлся к своему соседу, могущественному человеку, желая иметь в нем покровителя, и, держа в руке или клок дерна или древесную ветку, он уступал ему алод, который возвращался ему немедленно, но в качестве уже бенефиции, то есть для пользования им по новым правилам, с новыми обязанностями и также с правами своего нового состояния. Этот прием находился в связи с древними германскими обычаями относительно связей между предводителем дружины и ее членами. Еще тогда люди свободные рекомендовали себя другому, то есть выбирали себе предводителя. Но это отношение было совершенно личное и чисто свободное. Дружинник мог оставить одного предводителя и избрать другого всякий раз, когда ему то нравилось. Их сделка была чисто нравственной и основывалась на одной воле. По утверждении на территории первое время существовала та же свобода; можно было рекомендовать себя, то есть избирать покровителя, какого угодно, и потом переменить его на другого. Но по мере того, как слагалось новое общество, начались делаться попытки к упорядочению подобных отношений. Закон визиготовговорит:
«Если кто-нибудь дал оружие или другую вещь человеку, принятому под его покровительство, то подаренное остается в руках того, кто получил. Если этот последний избирает другого покровителя, то он волен рекомендовать себя кому угодно; того нельзя запретить человеку свободному, ибо он принадлежит самому себе, но он должен возвратить прежнему покровителю все, что он получил от него» (Leg. Visig. 1. V, tit. 3, I. 1).
В капитулярии Пипина, сына Карла Великого и короля Италии, мы читаем:
«Если кто-нибудь из занимавших часть земли, по истечении срока на нее, избирает другого господина, будет ли то граф или другой человек, то он имеет полное право удалиться; но он не удерживает ничего из имущества и возвращает все прежнему господину» (Bal., t. I, col. 597).
Потом пошли гораздо далее. В то время совершался переход от жизни бродячей к оседлой; надобно было прекратить подвижность, беспорядок, и на это были направлены усилия лучших людей того времени, заботившихся о прогрессе общественной жизни.
Карл Великий старался отчасти определить, в каком случае рекомендовавший себя может оставить своего покровителя, а отчасти обязать каждого свободного человека рекомендовать себя другому, то есть стать под власть и ответственность перед высшим. Вот что сказано в его капитуляриях:
«Никто из получивших от своего господина на один солид не может оставить его, разве господин захочет убить его или ударить палкой, или обесчестить его жену и дочь, или лишить его наследия» (Bal., t. I, col. 510).
«Если человек свободный оставляет своего господина против его воли и переходит из одного королевства в другое, то король не может принять его под свое покровительство и должен запретить своим людям принять к себе такого» (там же, col. 443).
«Никто не может купить лошади, вьючной скотины, быка или что-нибудь другое, не зная того, кто продает, или из какой он страны, где живет и кто его господин» (там же, col. 450).
В 858 г. епископы писали Людовику Немецкому:
«Мы, епископы, посвященные Богу, не обязаны, как светские, рекомендовать себя покровителю» (Там же, t. II, col. 118).
Карл Великий не достиг всего, чего хотел; долго после него господствовал крайний хаос в отношениях подобного рода; но его гений не ошибся относительно потребностей времени и работал в смысле общего хода вещей. Необходимость и постоянство рекомендации лиц и земель все более и более одерживали верх. Многие из алодиальных владетелей были слабы и не могли защищаться: им нужен был покровитель; другие тяготились своим уединением; они были, правда, свободными хозяевами в своих владениях, но не имели вне никаких связей, никакого влияния и не занимали никакого места в лестнице бенефициалов, которые составляли преобладающее общество; им хотелось войти в это общество и играть роль в волнениях своей эпохи...
Таково было положение поземельной собственности в конце X в., после различных превращений, испытанных ею. И не только земля в ту эпоху сделалась феодом, но и всякая другая собственность прониклась феодальным характером. Тогда все отдавалось, как феод: la gruerie, то есть суд по делам о порубке лесов; право охоты; часть сбора с пешеходов (péage) и проезжающих (rouage), конвой купцов, отправляющихся на ярмарку; суд при дворе государя или вельможи; промен в городах, где чеканилась монета; дома и лавки для ярмарок; дома, где находились публичные мойни (ètuves publiques); в городах обязательные для всех печи (fours banaux); даже, наконец, ульи пчел, которые могут быть найдены в лесах1. Одним словом, весь гражданский порядок сделался феодальным. II. Лицо. Приступим ко второму факту, характеризующему феодализм, а именно: к слиянию в лице владетеля права собственности и права верховной власти в пределах принадлежащей ему земли... В конце XI в., когда феодализм утвердился прочно, владетель феода, и большого, и малого, имел в своем владении все права верховной власти. Никакая посторонняя и отдаленная сила не могла издавать у него законы, собирать подати, отправлять правосудие; все эти права принадлежали одному владетелю... Но ничего подобного не существовало в древнюю эпоху, вторжения в VI и VII вв. Были начатки, признаки феодальной власти сюзерена, но рядом с ними и над ними стояло королевство военное, римская администрация, собрания и суд людей свободных. Во всяком случае верховная власть не была совсем сосредоточена внутри феода, в руках его владетеля. Как же совершился этот переворот от V до X в.? Как могли стереться всякие другие власти и на месте их сложиться одна власть сюзерена над обитателями своего поместья?
Без сомнения, начатков того нельзя искать в римском обществе, потому что оно не представляло в себе ничего подобного. Там верховная власть не только не была соединена с землей и раздроблена по всей территории, но она не была подразделена даже в политическом смысле и в целости находилась в руках одного императора. Он один издавал законы, налагал подати, судил, решал вопросы о войне и мире, наконец, управлял или лично, или через своих чиновников... Нельзя выводить власти феодального сюзерена и из германских дружин, наводнивших империю. В них не могло быть ничего подобного слиянию прав верховной власти с правом собственности, потому что недвижимая собственность была несовместима с образом бродячей жизни. И состояние лица было таково, что начальник дружины не мог иметь верховной власти над своими сподвижниками: он не мог давать им законы, налагать на них подати и один судить их... Но не было ли слияние собственности и верховной власти единственно делом победы? Не разделили ли победители землю и ее обитателей, чтобы царствовать неограниченно, каждому в своем уделе, только во имя права сильного?
Так думали многие публицисты; но они ошибались: слияние прав верховной власти с собственностью, эта крупная черта феодализма, не была одним фактом чисто материальным и, так сказать, грубым, притом совершенно чуждым организации тех двух обществ, которых вторжение варваров привело в столкновение, то есть римского и германского общества; оно не было чуждо даже общих начал общественной организации...
В древней Германии надобно отличать всякое общество или, лучше сказать, двоякий способ общественного устройства, отличный и по принципам, и по своим результатам: устройства колена, племени, и устройство дружины. Колено – общество оседлое, образовавшееся из соседних собственников, живущее плодами своих земель и своими стадами. Дружина – блуждающее общество, образовавшееся из воинов, сосредоточенных вокруг вождя, или для отдельного набега, или для попытки счастья на чужбине, и живущее грабежом. Что такие два общества существовали вместе у германцев и были совершенно отличны, о том свидетельствуют Цезарь, Тацит, АммианМарцеллин, все памятники и все предания древней Германии. Большая часть народов, поименованных Тацитом в его «Германии», были коленами или союзами коленов. Большая часть вторжений, разрушивших империю, в особенности же первые, были сделаны бродячими дружинами, вышедшими из среды колен для добычи или для приключений. Влияние вождя на свою дружину было ее связью; таково было ее начало, но она управлялась по общему совещанию: личная независимость и воинское равенство играли в ней большую роль. Организация колена была менее изменчива и менее проста. Говоря языком публицистов – политическая единица колена была не неделимое, воин, но целая фамилия и ее глава. Само колено или его часть, занимавшая какуюнибудь территорию, состояло из семейств и их глав, живших вблизи друг друга. Глава семейства был настоящий гражданин, что римляне называли civis optimo jure. Места жительства семейств германского колена не были сплошными, как в наших городах и деревнях, и не удалялись от полей. Глава семьи помещался в центре своих земель; сама семья и все работавшие с ней, свободные и несвободные, родственники, вольники, рабы, жили тут же, раскиданные там и сям, как и их жилища, по поверхности территории. Соприкасались одни владения различных глав семейств, но не их жилища. Так устроены и теперь поселения индейских колен в Северной Америке, и в Европе подобное мы видим во многих деревнях о. Корсики и совершенно рядом с нами, в Нормандии. Там также жилища не соприкасаются: каждый фермер, каждый маленький собственник живет среди своих полей, в ограде, которая называется masure, жилище (происходит от mansus, встречающегося в древних памятниках).
Около всякого главы семейства сосредоточивалось всеобщее собрание колена. Они соединялись под управлением старейших возрастом (grau, grav, граф, сделавшийся после senior, господином) для совокупного обсуждения общих дел, производства суда в делах важных, отправления религиозных обрядов, касающихся всего колена и т. д. Этому собранию принадлежала политическая верховная власть, то есть управление общими делами колена, но она не проникала в круг непосредственной деятельности главы семейства тут не было никакой посторонней власти: в качестве собственника и главы семейства, он был один господин. В этой области главы семейства собственников и под его властью жили: 1) собственная его семья, его дети и их семейства, расположившиеся обыкновенно вокруг него; 2) всельники, обрабатывавшие землю, – одни, сохраняя полную свободу, другие, пользуясь некоторой свободой; они получали свою землю от глав семейства за известную подать, но они не имели полного права собственности, хотя и помещались со своими детьми и владели землей наследственной; между ними и главой семейства слагались сами собой известные связи, которые, не вытекая ни из какого основания и не опираясь ни на какое право, были, тем не менее, весьма действительны и составляли моральный элемент общества; 3) за всельниками следовали рабы, в собственном смысле, употребляемые для дома, для обработки полей главы семейства, неуступленных никому другому, и которые обыкновенно окружали его жилище. Все это внутреннее население при всем различии своих прав признавало над собой суд главы семейства, и никакая публичная власть не вмешивалась в его дела. Каждый у себя господин: таков был принцип древнего общества в Германии. Собственник и судья, глава фамилии, был, по-видимому, даже и жрецом по отношению той части домашнего культа, какой мог существовать в ту эпоху...
Такой общественный быт древней Германии, полагаю, был отчасти результатом завоевания и насилия, и гораздо более, нежели как то полагают из патриотизма немецкие писатели. Домашняя верховная власть главы семейства была более тиранической, положение всельников гораздо хуже, нежели как они то себе представляют... Хотя, с другой стороны, высказывая свои опасения относительно любимых теорий немецких писателей, я разделяю отчасти их мнение и допускаю, что устройство германского колена и взаимные отношения различных ее членов не были результатом единственно завоевания и грубой силы. Верховность главы семейства, в пределах его области, не была исключительно властью победителя над побежденными, господина над рабами и полурабами; во всем этом было, действительно, нечто патриархальное: идеи семейные, семейные отношения, привычки, чувствования послужили также, по крайней мере, отчасти, источником для понятий того общественного быта... Нельзя потому не признать в устройстве древнего колена, и особенно в семейной верховности главы фамилии, другого еще начала, кроме завоевания, другого характера, более нравственного и более свободного, нежели каким может быть насилие. Этот источник вытекает из патриархальности, и характер его чисто семейный. Весьма вероятно, германское колено в своих зачатках было развитием и расширением одной и той же семьи; весьма вероятно и то, что большая часть обитателей территории, эти наследственные всельники с обязательством податей, были родственниками главы семейства. Быть может, тамбыло то общественное устройство, которое долго существовало в кланах Верхней Шотландии и септах Ирландии и которое так популяризировано романами Вальтера Скотта; с первого взгляда, если судить по наружности, это устройство представляет сходство с феодальным началом, но оно существенно различно, так как очевидно вытекает из одних семейных отношений; оно поддерживает родственные связи в течение целых столетий и сохраняет чувства взаимной привязанности, несмотря на всю глубину неравенства общественных условий; в этом быте недостаток политических гарантий заменяется известными правами, признанными и уважаемыми; там есть и нравственность, и свобода при таком принципе, который, сам по себе, без своей патриархальности, был бы рядом одних угнетений и унижений. Без сомнения, подобные же причины могли ввести и в германское колено некоторые отношения и нравы клана.
Из всего сказанного нами можно вывести следующие заключения: 1) верховность в германском колене для общих его дел принадлежала собранию глав семейства, а для внутренних – самому главе фамилии, то есть внутри колена существовала домашняя верховность, тесно связанная с собственностью; 2) эта домашняя верховность имела двойное происхождение и двойной характер: с одной стороны, связи и привычки семейные; глава-собственник был глава клана, окруженный своими родственниками, как бы ни было отдаленно это родство и как бы ни были различны условия их жизни; с другой стороны, завоевание и насилие: часть территории могла быть захвачена вооруженной рукой, побежденные лишены имущества и обращены почти в рабство.