В предисловии (не дошедшем до нас) к этому ничтожному труду я обещал следовать в своем рассказе авторитету только трех мужей, заслуживающих доверия. Но восемь дней тому назад, лучший из них, Веринберт, умер, и сегодня, именно 30 мая, мы, осиротевшие дети и ученики, поминаем его, а потому я и заключаю свою книгу (то есть первую), которую я писал со слов этого пастыря, говоря о благочестии государя Карла и его попечении о церквах. Следующую же книгу (то есть вторую) о военных деяниях браннолюбивого Карла я изложу по рассказам Адальберта, отца того Веринберта, который вместе со своим господином Керольдом сделал поход против гуннов, саксов и славян и который в своих преклонных летах воспитал меня, тогда еще мальчика, несмотря на мое отвращение к науке, и наконец, когда я сделал попытки к бегству, принудил силой обучаться.
1. Так как мне приходится теперь писать по показаниям человека светского (то есть необразованного; понятие светского человека было в то время по отношению к наукам синонимом человека невежественного) и мало вращавшегося в письменном деле, то мне кажется неизлишним, по моей обязанности писателя, привести на память нечто о древних временах. После того, как богоненавистник Юлиан (то есть Апостат) погиб Божиим определением в персидской войне и от Римской империи отпали не только заморские провинции (то есть Азия и Африка), но и ближайшие, как то: Паннония, Норик, Ретия или Германия, и франки, и галлы, и когда короли галлов или франков, вследствие умерщвления св. Дезидерия, епископа Вьеннского, и изгнания святых всельников, а именно Колумбана и Галла, начали клониться к упадку, в то время вторгся народ гуннов (то есть аваров, которых принимали за прямых потомков гуннов времен Атиллы). Сначала гунны производили грабежи у франков и аквитанов в Галлии и Испании, а потом, соединив свои силы, разнесли, подобно пожару, далеко свои опустошения, а что успевало спастись, то уносили с собою в свой неприступный притон. Вот каковы были их укрепления, по словам вышеупомянутого Адальберта: «Земля гуннов,– говорил он мне,– была опоясана девятью кругами». А так как я под кругами разумел обыкновенные плетни из ивняка, то и спросил его: «Чему же тут, мой учитель, удивляться?» – Он повторил: «Она была укреплена девятью заборами». Но я под забором представлял себе то, чем огораживаются засеянные поля, и снова задал вопрос; тогда он мне отвечал: «Каждый круг был так велик, то есть обнимал такое пространство, как от Цюриха до Констанца; стена была выстроена из дуба, бука и сосны такой толщины, что от одного края до другого была шириной в 20 футов и столько же в высоту; внутренняя пустота была наполнена камнями и вязкой глиной, а поверхность вала уложена толстым дерном. По краям насажен мелкий кустарник; его, как то можно часто видеть, подрубали и расстилали по земле, так что он давал новые отростки. Внутри такой ограды были расположены местечки и деревни на расстоянии человеческого голоса. Против каждой деревни были проделаны в той неприступной стене узкие ворота, через которые могли бы выходить на грабеж не только жившие по краям, но и внутри страны. Далее, между вторым кругом, выстроенным наподобие первого, и третьим лежало пространство в 10 немецких миль, равных 40 итальянским, и так далее до девятого круга; но каждый следующий был уже предыдущих. От одной стены до другой шли укрепления и жилища на таком расстоянии друг от друга, что из каждого можно было услышать сигнальный рожок. В эти-то укрепления стаскивали они в течение 200 лет, и даже более, все богатства Запада, и так как при этом готы и вандалы нарушали вообще спокойствие, то западный мир весь обратился в развалины. Несмотря, однако, на то, победоносный Карл усмирил их в течение восьми лет до того, что от них не осталось и малейших следов. На булгаров его рука не распространилась потому, что казалось невероятным, чтобы они по разрушении гуннского царства могли причинить вред франкам. Добычу, найденную им в Паннонии, Карл щедро разделил между епископами и монастырями.
В главах 2—4 автор сообщает два-три ничтожных случая из войны Карла Великого с саксами и затем переходит к дипломатическим его сношениям с восточными странами.
5. При таких военных занятиях, великодушный Карл не упускал из виду отправлять то того, то другого с письмами и подарками к отдаленнейшим государям, которые повсюду оказывали ему знаки почтения. Так, с самого театра саксонской войны он отправил посла к константинопольскому королю, и этот спрашивал, спокойно ли государство его сына Карла или оно подвергается нападениям соседних народов. Когда старший из посольства отвечал, что оно вообще наслаждается миром, и только один народ, саксы, беспокоит границы франков частыми грабежами, тогда император, погрязший в праздности и неспособный к войне, отвечал: «О, к чему, мой сын, так много трудиться для борьбы с ничтожным неприятелем без имени и силы?! Я дарю тебе этот народ со всем, что ему принадлежит». Посланник по возвращении домой рассказал все воинственному Карлу, и он, усмехнувшись, заметил: «Король оказал бы тебе лучшую услугу, если бы тебе подарил, по крайней мере, полотняные штаны на такую дальнюю дорогу».
6. Я не должен умолчать об уме того же самого посланника, проучившего какого-то мудреца Греции. Случилось ему на пути в Грецию заехать вместе со своими спутниками в королевский город; все они были размещены по отдельным квартирам, а он поставлен был к одному епископу, который терзал себя постом и молитвой и измучил посланника почти постоянным голодом; наконец, весной, когда погода сделалась мягче, он представился королю (то есть императору). Этот спросил его, чем он пользовался у епископа. Посланник, вздохнув из глубины души, отвечал: «Уж слишком свят ваш епископ, до того, что может обойтись и без Бога». Король возразил с удивлением: «Но как же можно быть святым без Бога?» На это ответил тот: «В Писании сказано: Бог есть любовь, а этого-то и нет у епископа». Король пригласил его затем к столу и поместил между князьями. Эти последние постановили законом, чтобы никто, иностранец ли он или туземец, не смел за королевским столом перевернуть куска мяса или его часть на другую сторону, но должен есть сверху, как ему было подано. Посланнику подали на блюде речную рыбу, облитую фаршированным соусом; когда гость, не зная обычаев страны, повернул рыбу на другую сторону, все поднялись с мест и объявили королю: «Государь, вы обесчещены так, как не был ни один из ваших предшественников». Король вздохнул и сказал посланнику: «Я не могу защитить тебя, чтобы спасти от неминуемой смерти. Но проси у меня чего хочешь другого и я тебе ни в чем не откажу». Тот несколько подумал и сказал так громко, что все услышали: «Я заклинаю вас, государь император, согласиться на одну мою небольшую просьбу, как то вы мне и обещали». Король отвечал: «Требуй, чего желаешь, и получишь, но я не могу нарушить греческих законов и подарить тебе жизнь». Тогда посланник объяснил: «Так как я должен умереть, то прошу тебя об одном: пусть выколят глаза тому, кто видел, что я перевернул рыбу». Испуганный таким требованием, король начал клясться Христом, что он сам не видал того, но слышал по словам других. За ним начала оправдываться и королева: «Клянусь подательницей всяких радостей Богородицей, Св. Марией, я также не заметила того». Ей подражали и другие князья, друг перед другом, чтобы избавиться от опасности: один клялся небесным ключеносцем, другой – учителем язычников, остальные – ангельскими силами и всем сонмом святых, лишь бы только страшными заклинаниями оправдать себя от обвинения. Так провел тот умный франк тщеславную Элладу в ее собственном доме и возвратился к себе с торжеством жив и здоров...
В заключении этой главы и в последующих 6– 12-й автор рассказывает в том же роде историю посольства византийского, персидского и африканского, примешивает туда рассказ о Людовике Немецком и заговоре Пипина против Карла и наконец возвращается к главному предмету.
13. Около того времени, когда император поднял в последний раз руку на гуннов и принудил другие народы к подчинению своей власти, вторжение норманнов причинило величайшую тревогу между галлами и франками. Победоносный Карл уже думал после своего возвращения из похода напасть на их родину с сухого пути, хотя это стоило бы больших трудов и было бы весьма затруднительно. Но Провидение не допустило его до того, или чтобы, как сказано в Писании Израиля, тем испытать его, или чтоб наказать нас за наши грехи, все его попытки остались бесплодными, и чтобы объяснить одним примером те бедствия, которые постигли все войско, скажу, что при походе одного отдельного аббата в одну ночь пало от язвы 50 пар быков. Таким образом Карл, мудрейший из всех людей, чтобы не плыть против течения и не сопротивляться запрету Писания, отказался от предприятия. Однажды ему случилось долгое время ездить по своему обширному государству; в это время Готфрид, король норманнов, ободренныйего отсутствием, напал на пределы франков и избрал страну р. Мозель центром своего государства. Но в один день, когда на охоте он хотел вырвать у сокола утку, подбежал к нему его сын, мать которого он убил, чтобы взять себе другую жену, и заколол его. После этого события, как после смерти Олоферна, никто не осмеливался рассчитывать ни на свою храбрость, ни на свое оружие, но искал спасения в бегстве; таким образом земля франков освободилась без всяких усилий со своей стороны, так что не могла, подобно неблагодарному Израилю, возгордиться перед Богом. Но победоносный и непобедимый Карл, хотя, конечно, и воздавал хвалу Богу за такой праведный суд, но тем не менее горько жаловался, что вследствие его отсутствия один из норманнов ушел из его рук. «О, горе! – восклицал он,– мне не удалось видеть, как христианский народ отделал бы эти собачьи головы».
14. Однажды и случилось так, что Карл при своем объезде явился в какой-то город нарбоннской Галлии. Когда он сидел за столом, в гавани появились норманнские лазутчики, высматривая добычу, но никто о них не знал. Все смотрели на корабли, и одни приняли их за еврейских, другие за африканских, а третьи за британских купцов; но премудрый Карл немедленно узнал по их вооружению и ловкости движения, что это не купцы, а враги, и сказал своим: «Эти корабли набиты не товаром и несут на себе злейших неприятелей». При этих словах все поспешили к кораблям, один обгоняя другого; но напрасно: едва норманны узнали, что тут находится он, Карл Молот, как они его называли, то быстро обратились в бегство, избегая не только оружия, но и взора преследовавших; они боялись, что их мечи онемеют и разлетятся на куски. Но благочестивый Карл, муж правдивый и богобоязливый, встал из-за стола и подошел к окошку, которое смотрело на восток. Тут он плакал долгое время, и так как никто не дерзал заговорить с ним, то он тогда сам сказал своим воинственным вождям, чтобы объяснить им свое поведение и слезы: «Знаете ли, о, мои возлюбленные, о чем я плакал? Не о том,– говорил он,– что я боюсь, чтобы эти глупцы, эти ничтожные люди могли мне быть опасны; но меня огорчает то, что они при моей жизни осмелились коснуться этих берегов; и я горюю теперь, потому что предвижу, сколько бедствий они причинят моим преемникам и их подданным». Но чтобы это впредь не случалось, да спасет нас от того покровительство Господа нашего Иисуса Христа и да отразит норманнов ваш (то есть Карла Толстого) меч, в их крови закаленный, в соединении с оружием сына вашего брата Карломана1; конечно, это оружие было запятнано вашей кровью, но теперь оно заржавело; не вследствие трусости, не по недостатку в средствах и тесноте границ вашего вернейшего Арнольда (то есть Арнульфа, побочного сына того Карломана); впрочем, по вашему призыву и по приказу высшей власти оно может очень легко быть отточено и отчищено, как бывало то прежде. Эта отрасль процветет теперь рядом с нежным вашим отпрыском, в лице Беннолина1, совершенно отдельно от плодоносного корня Людовика (то есть Благочестивого), единственно под верхом вашего покрова. Покамест я вставлю в истории вашего соименника коечто о вашем прапрадеде Пипине (то есть Коротком), чему – Божеское провидение будет милостиво к нам – могли бы подражать или маленький Карл, или Людовик (то есть дети Карла III Толстого).
Следующие главы до последней из них, главы 21, составляют большое отступление, в котором автор говорит о правлении Пипина Короткого, Людовика Немецкого, Людовика Благочестивого, изредка упоминая о Карле Великом; в главе 21 вторая книга прерывается на половине фразы; конец ее и вся третья книга остаются и до сих пор потерянными для нас.
De gestis Karoli Magni libri II. У: Pertz. Monum. II, с. 731–763.
КОММЕНТАРИЙ. Сочинение монаха Сангалленского издано у Пертца, во втором томе его Monumenta, с критическим предисловием. Немецкий перевод Ваттенбаха (Berl., 1850) помещен в Geschichtschreiber d. deutsch. Vorzeit. Liefer. 10. Критическая оценка его у – Wattenbach. Deutschlands Geschichtsquellen, с. 111.